?

Log in

No account? Create an account
Как я уже писала, во-первых, роман неоправданно затянут.

Во-вторых, роман анахроничен. Судя по описанию реалий, завязка сюжета - с терактом в музее и случайным обретением картины - стартует где-то не раньше 2008-2009 гг. (надо полагать, что финал, судя по возрасту героя, разворачивается вообще в 2020-е гг., но у любого автора есть право писать о будущем, почему бы и нет). Однако главный герой - это не современный мальчик, а мальчик 1970-х. И автору приходится изобретать неслыханные отговорки, чтобы придумать, почему в мире, где есть Интернет и социальные сети, нормальный обычный подросток ими не пользуется. Он же не из семьи каких-то упоротых мормонов или старообрядцев, он не страдает тяжёлой формой аутизма или умственной отсталости и т.д. В один прекрасный момент герою дарят пачку денег. Вы поверите, чтобы современный мальчишка, получив пачку денег, не побежал тут же покупать гаджеты? Вот и я - не верю.
Все отговорки - отец с мачехой увезли героя в глушь, мачеха не давала пользоваться ноутбуком - звучат как-то неуклюже. В подвале его не приковывали, потом мы узнаём, что е-мейлы от друзей он всё-таки получал - значит, удавалось попользоваться? И что, на окраине Лас-Вегаса е-мейл получить было можно, а заказать себе по Интернету собственный ноут нельзя?
То, что мальчик не выходит в Интернет и не пользуется соцсетями, получает ещё одну отговорку - мол, он так боялся, что полиция выследит его как похитителя картины, что скрывался. Да ладно, подросток в возрасте 12-15 лет ещё не имеет реалистических представлений о последствиях неправовых действий. У него лобная кора ещё не доросла. Может, перед нами особо законопослушный подросток, одарённый юридически? Непохоже. Почему-то иметь дело с наркоторговцами он не боится, хотя тут попасться куда больше вероятности.
В общем, все эти отговорки придуманы просто потому, что автору удобно писать о мире подростков 1970-х, который она знает (специально посмотрела, так и думала - она 1963 года рождения), а не о мире современных подростков, о котором она представления не имеет. Кстати, переводчица (А. Завозова) это интуитивно почувствовала - русский текст изобилует древними жаргонными словечками наподобие "тухлый" (уже в 80-е так никто не говорил, мне, например, эпитет "тухлый" известен исключительно по переводным "Муми-троллям" из реплики Сниффа).
Мало того, что герой взят из 70-х - он ещё и мнит себя Холденом Коулфилдом, судя по всему. Который вообще из 1940-х. Во времена юности автора роман Сэлинджера запрещали преподавать в школах за "аморальность", и он был привлекателен для подростков. Но современная американская молодёжь его ненавидит, потому что с тех пор он сделался чем-то вроде нашей "Судьбы человека" - его пихают в школьную программу. О том, как в наши дни воспринимается роман: [1]; [2] - "apparently, hating Holden Caulfield is one of the markers of a Millennial reader".

В-третьих, анахронизмы плавно перетекают в развесистую клюкву, когда речь заходит о русском друге Борисе. Который целиком состоит из комиксовых клише времён фильмов о Джеймсе Бонде. Русский, конечно же, держит у себя дома портрет Ленина, хлещет водку (в 14 лет!), читает Достоевского и ведёт философические разговоры о духовности. Сорри, но это уже в 90-е было не смешно, а уныло. Ну да, других писателей на русском языке, кроме Достоевского, в природе не существует, это известный факт. А учитывая, что Борис на самом деле не совсем русский, у него смешанные украино-польские корни, это вообще гм. Это примерно как британец индийского происхождения, читающий Киплинга.
Ещё у Бориса откуда-то взялось ужасное пальто москвошвеевского покроя, хотя он родился самое рано в середине 90-х, когда таких пОльт даже у наших родителей уже давно не было.
Польша фигурирует как дикая отсталая страна, в которой происходят страшные вещи (какие именно, не указано). Опять же, в 70-е годы можно было бы это списать на то, что мальчегу промыл мозги папаша. Но в эпоху Интернета? Похоже, это не героя забанили в гугле, а автора.
Я бы сочла всё это намеренным трэшем в духе "Орландо" Вирджинии Вульф, но ведь остальной текст написан без намёков на гротеск. Автор явно пытается рассказать историю с претензией на достоверность.
Впрочем, сам сюжет держится на неправдоподобном допущении - что нормальному подростку, заполучившему нереально крутую вещь, не захочется рассказать о ней по секрету всему свету.
Подобных нестыковок в построении характера множество. Как я уже писала, непонятно, в чём проявляется "одарённость" героя, о которой трындят на протяжении 400 с лишним страниц; непонятно, как он стал тонким психологом и ушлым жуликом в 25 лет (если верить автору, наивный добрый Хоби обучить его таким вещам ну никак не мог), причём не вылезая из наркотической ломки. Совершенно фантазийна любовная линия с Пиппой: я готова поверить, что современный подросток может с первого взгляда воспылать возвышенным чувством к девочке, случайно встреченной в музее, но только не этот тип подростка и не так, как описано в романе (здесь автора вообще заносит в 1910-е годы). И в любом случае психически нормальный подросток, увидев "мимолётное виденье" с железной скобой в обритой голове, должен как минимум охренеть, а не принимать всё как должное. Ну не может быть у обычного мальчишки в этом возрасте подобной психологической зрелости.

И в-четвёртых, роман шаблонен. Я даже не обсуждаю высокодуховные медитации героя над картиной (в лучшем стиле позднесоветской литературы). Когда в отеле герой начинает готовиться к самоубийству, уже заранее понятна вся последовательность событий: начиная с того, что ему приснится мама и это его спасёт, и кончая тем, что проблемы с картиной чудесным образом разрешатся. Довольно досадно, одолев 700 страниц, узнать, что нам хотели рассказать всего-навсего очередную святочную историю. Пардон, но главное жанровое требование к святочной истории - она должна быть краткой.
Сообщение, что Борис легально сдал картину властям и получил законное вознаграждение, вызвало у меня неудержимый хохот - потому что "Приключения итальянцев в России" я смотрела, когда персонажи этого романа ещё не родились. Так и захотелось воскликнуть: "Па ма-трёшкам!".
В общем, я понимаю, почему от этого романа прутся американские хипстеры, но я решительно не понимаю, почему от него прутся российские интеллектуалы с филологическим образованием.
Решительно не понимаю, что происходит - раз за разом книги, от которых в восторге интеллектуальный истеблишмент, меня разочаровывают. Я даже специально взяла себе практику читать их через год, два или несколько лет после того, как буря восторгов уляжется, поскольку мне важно собственное впечатление, а не воздействие чужих - но всё равно не помогает. Последнее разочарование - "Щегол" Донны Тартт.

Во-первых, роман многословен. Почему-то все современные модные авторы пишут длинно - хорошо, если 700 страниц, а не 1000. Видимо, логика рассуждений такая: я пишу типа для умных, значит, серьёзно, значит, темп должен быть медленный, значит, надо налить побольше воды. Тут фундаментальная путаница: есть объём и объём. От простого наливания воды медленный темп для вдумчивого чтения серьёзным читателем не получается.
Возьмём нелюбимого мною Пруста. Мне совершенно не близко его настроение и несимпатичны его герои, но это же объективно сделано хорошо. Медленный вязкий темп повествования конструктивно оправдан - рассказчик стремится зафиксировать все свои воспоминания в мельчайших деталях, потому что они ему дороги. Материалом повествования служат сами эти детали. Описание чистки спаржи не лишнее - во-первых, это яркое наглядное воспоминание детства, которое создаёт атмосферу и многое говорит нам о восприятии рассказчика, во-вторых, оно становится поводом развернуть целую социально-психологическую коллизию (домработница Франсуаза, которой хозяева наняли молодую помощницу, обижается, воспринимает её как соперницу и выкуривает её с помощью спаржи - у девушки на спаржу аллергия).
Почему Пруст? Потому что у Донны Тартт роман начинается с того же, с чего и "Комбре": герой просыпается ночью, вспомнив о матери. Собственно, вот прямой прустовский источник завязки Тартт: Скоро полночь. Время, когда разбуженный приступом больной, которому пришлось уехать и заночевать в незнакомой гостинице, радуется, приметив под дверью полоску света. В начале "Щегла" мы застаём главного героя именно в таком положении, хотя лишнему вниманию к себе он и не радуется.
Итак, есть завязка, есть интрига - почему герою пришлось уехать в другую страну и что случилось с его матерью, почему он винит себя в её смерти. Хорошо. Герой вспоминает тот день, когда погибла мать. Ладно. Но рассказ затягивается неимоверно. Герой описывает буквально свой каждый чих в режиме онлайн (он что же, всё это помнит?). Добро бы ещё повествование перескакивало в настоящее время, сопровождалось лирическими отступлениями - так нет же, автор словно начисто забывает, что речь идёт о воспоминаниях. Через несколько десятков страниц нам всё ещё никак не могут рассказать, что же случилось.
Затем мы наконец узнаём: они с мамой пошли в музей, и там произошёл теракт. Следует многостраничное описание переживаний героя под завалами среди трупов. Как хотите, но это за рамками не только хорошего вкуса, но и элементарных правил поэтики. Экстремальные переживания должны описываться коротко и ёмко. От того, что описание кровищи и страданий удлиняется в несколько раз, оно не становится в несколько раз более эмоциональным - оно становится занудным.
Итак, герой случайно стал обладателем шедевра голландской живописи. Уже скучновато (было, и не раз, хотя бы Майкла Фрейна вспомним). Дальше сюжет будет топтаться и буксовать на месте примерно 300 страниц, которые, как выяснится, можно пролистать без ущерба для понимания того, что происходит. Потому что какое-нибудь внятное действие снова появится там примерно на середине книги. Когда герой вдруг внезапно окажется взрослым и замешанным в аферах с антикварной мебелью.
Вообще-то эти 300 страниц можно было с толком использовать для того, чтобы рассказать про взросление героя и динамику его характера. Но ничего подобного Донна Тартт не сделала. Сначала идут бесконечные описания подростковых дебошей, пьянок и наркотического угара, а потом вдруг мы видим героя уже взрослым и (в двадцать с чем-то лет) ушлым мошенником, тонким знатоком психологии покупателей и умельцем впаривать подделки. Как он приобрёл подобные навыки, которые есть не у всех и в 40 лет, притом не слезая с наркоты (его приходы и ломки даны весьма живописно) - загадка. Ссылки на "одарённость", конечно, универсальная отмазка, но на протяжении предыдущих четырёх сотен страниц эта одарённость никак не проявлялась - у автора не нашлось повода её показать.

Нет, я честно осилила книгу до конца. Продолжение следует...
Да что же это такое, проклятый вирус одолел. Вынуждена просить прощения, caenogenesis, я и сегодня на лекцию не приду. Насморк разыгрался.
Сижу тут, чихаю и продолжаю переводить Питера Годфри-Смита, "Чужие умы". Уже перевела 7 глав из 8, но там ещё примечаний до кучи.

вот же зайчики, утю-тю

Стоило мне объявить о закрытии журнала, как почему-то ко мне стали ломиться желающие у меня опубликоваться. Нескольким я терпеливо разъяснила по е-мейлу, что журнал закрывается и что об этом сообщается в соцсетях. Потом раздался звонок на мобильный: "Здравствуйте, я К., так как насчёт публикации моей статьи?". Хотя я даже визитки этому К. не давала, не знаю, откуда он узнал мой телефон, он вообще из другого города.
Выяснилось, что, оказывается, К. присылал мне статью на редакционную почту, но через другого человека. Я уже не совсем терпеливо разъяснила, что журнал закрывается. В почте, действительно, обнаружилось два письма от имени неизвестной мне дамы, причём самой статьи в почте не было, а только краткая аннотация, из которой невооружённым глазом было видно, что статья вообще не по профилю журнала.
То есть автор научной работы считает абсолютно нормальным:
а) связываться с редактором не лично, а через третье лицо;
б) не присылать самого текста статьи;
в) не интересоваться, о чём вообще журнал и какая у него тематика.
А пункт (в), между прочим, за время существования журнала меня реально доконал. Потому что 90% авторов, обращавшихся самотёком, вообще не потрудились заглянуть на сайт журнала и посмотреть хотя бы примерное содержание номеров, а не то что раздел "Редакционная политика" (где разжёваны требования к материалам). Все пишут примерно так: "Добрый день, я хочу опубликоваться в вашем журнале, вот у меня тут статья на тему отношения чукчей к идеям чучхе". Ну зайчики, право. Вот как они, правда, себе это представляют? В переводе с русского на русский это значит: "Я ваш журнал не читал, о чём он, не знаю и знать не хочу, но вы, пожалуйста, меня опубликуйте". Есть же какие-то минимальные нормы приличия, чёрт подери. Или научный журнал по определению воспринимается как свалка для отчётности?
В общем, так или иначе, журнал больше не выходит, и слава богу.
"СТРЕКОЗА И МУРАВЕЙ"



В книжках нашего детства эта басня сопровождалась примерно такой иллюстрацией. Точную версию сейчас, конечно, уже не найти, но вариаций на одну и ту же тему и сейчас существует множество.
Не знаю, как у почтеннейшей публики, а у меня в детстве эта басня вызывала сплошные недоумения. Даже если оставить в стороне загадочную характеристику стрекозы как поющей попрыгуньи, необъяснимо жестоким выглядел поступок муравья. Нет, ну все понимают, что надо трудиться и не лениться, но разве он не понимает, что стрекоза умрёт? Уморить кого-то голодом и холодом в педагогических целях - это как-то чересчур, и тем более не вязалось с моими представлениями о том, как мужчина должен обращаться с женщиной.
Попытки советских иллюстраторов привнести классовую характеристику (стрекоза одета барыней, муравей - крестьянином) не помогали. Я видела лишь тепло одетого мужика, который стоит напротив девушки, умирающей на снегу в лёгком платьице, и поучает её. Он что, кулак? По моим представлениям, так вели себя пресловутые "мироеды", а вовсе не трудовой народ. В пьесе Маршака "Кошкин дом" бедные котята, наоборот, помогали оставшейся без дома в мороз кошке, даже несмотря на то, что она им сама раньше отказала в помощи. Потому что есть же некие нормы человечности.
Мораль: вот что происходит с текстами и сюжетами при длительном бытовании в истории и пропускании через несколько языковых фильтров.
Начнём с базового. Всем, кто хоть сколько-нибудь интересуется литературой за пределами школьной программы, известно, что стрекоза - никакая не стрекоза, а кузнечик или цикада. Крылов использовал привычное ему диалектное название кузнечика, что впоследствии стало порождать путаницу. Вот тут можно прочитать специальное исследование моего друга Ф.Б. Успенского о термине "стрекоза" в русской литературе.
Теперь немного истории текста. Только вначале дисклеймер: Эзопа я не трогаю и в античность не влезаю, потому что, во-первых, не владею греческим, а во-вторых, Эзоп был не единственным, в античности существовал чуть ли не десяток версий басни, и пусть в них разбираются специалисты по истории античности. Начнём с Лафонтена, через которого, собственно, басня и попала в русскую литературу.
Итак, басня Лафонтена, написанная в 1668 г., называется La Cigale et la Fourmi - "Цикада и Мурашка". Невооружённым глазом по одному заглавию видно, что речь идёт о двух персонажах женского пола. Согласитесь, это немного меняет дело.Read more...Collapse )
Посмотрела для отдохновения мультик "Гроза муравьёв" (хотелось какую-то сказку про животных). Мультфильм очень даже неплох, много остроумных находок. Например, муравьи рассуждают о человеке: "У него скелет внутри! Он что, вывернутый наизнанку?" - с точки зрения муравьёв, мы вывернуты наизнанку. Муравьи, придя вместе с уменьшенным мальчиком в его дом, начинают путаться в человеческих масштабах: "И все твои гости проползают под эту дверь?". Это всё отлично придумано.
Я не возражаю даже против того, что в мультфильме падевый мёд для муравьёв производят не тли, а гусеницы - я вижу, зачем это сделано: ради того, чтобы дать муравьям убедительных антагонистов. На тлей охотятся божьи коровки, а для человека они не страшные, божьи коровки в нашей культуре окружены ореолом няшности. А вот на гусениц охотятся осы, они стремительные и кусачие, они подходят всем нуждам сценария.
Но всё-таки в одном отношении мультфильм меня раздражает. Ну ёлки-палки, сколько можно снимать мультики, в которые муравьи - by default мужчины? Объясните уже мультипликаторам, что рабочие муравьи - САМКИ! И что они не образуют романтических пар с самцами (друг с другом, впрочем, тоже).
При этом муравьиная царица в мультфильме фигурирует (кстати, у неё реалистические фасеточные глаза, в отличие от других муравьёв, наделённых чисто млекопитающими глазами с радужкой). Но при ней состоит какой-то муравьиный совет из особей мужского пола, и большинство рабочих муравьёв тоже мужского пола. Ну, разумеется, по сравнению с советскими мультиками 50-летней давности это прогресс - в тех вообще муравьиная царица не упоминалась, муравейник представал как однородное мужское общежитие.
С пчёлами в мультипликации немного получше, однако и тут свои косяки - в немецком сериале "Пчела Майя" у главной героини имеется друг Вилли, который ходит с ней в одну школу и вместе с ней работает на практике по сбору нектара. Хе-хе, потому что кто такие трутни, известно всем, и не обязательно для этого заниматься пчеловодством.
Вот где непаханое поле для феминистической повестки. Чем наводнять исторические фильмы девицами в кожаных штанах и переписывать сюжеты классики, снимите лучше гендерно верный мультфильм про муравьёв или пчёл. Ведь это же потрясающие возможности - столько коллизий можно вокруг этого развернуть (например, это могло бы добавить драмы "Грозе муравьёв", ведь там основной сюжет в том, что мальчик доказывает муравьям свою полезность). Пусть муравьи преодолевают муравьиные стереотипы, а не человеческие. Это же мощный эффект остранения. Такое богатство конфликтов под ногами валяется, эххх... А режиссёры продолжают тиражировать шаблоны.
...внезапно обнаружить, что переводишь книгу, где в одной главе речь идёт про эдиакарскую фауну, в другой - про работу хроматофоров осьминога, а в третьей излагаются философские взгляды Дэвида Юма и теория внутренней речи Выготского. И делаешь это со скоростью 15 тысяч знаков в день.

Однако что нереально круто - это что в эпоху Интернета можно в течение суток связаться с автором книги и уточнить, что он имел в виду (автор жив и прекрасно себя чувствует). Конечно, раньше люди это тоже делали, но могу себе представить, сколько времени отнимала бумажная переписка. Чувствую себя персонажем "Дней Кракена" Стругацких, но в продвинутой информационной среде.

ЗЫ: в процессе перевода обнаруживаются неожиданные вещи - в частности то, что Юм на русский язык переведён посредственно, а нормального перевода "Происхождения человека" Дарвина вообще не существует (издатели сталинского времени скопипастили анонимный перевод 19-го века, который хотя и под редакцией Сеченова, но всё же устарел уже тогда). Эххх... но для цитирования в соответствующих местах сойдёт.
Рассказывает мой коллега Ованес Акопян. У меня с ним имеются кое-какие разногласия в конкретике, но здесь он излагает общие сведения, и это must read.

https://arzamas.academy/mag/353-reness
Вышел на "Горьком". Мне хотелось основную часть рецензии посвятить лауреату премии "Просветитель" Сергею Ястребову, но редакция настояла, чтобы "паровоз" был про Роберта Сапольски, "Биология добра и зла". А Ястребов и ещё некоторые книги пошли прицепом.
Читать тут (заглавие редакционное):
https://gorky.media/reviews/nejrofiziologiya-dlya-menedzherov-i-yuristov/

Моё мнение об этой книге, если неформально - собственно нейрофизиологическая часть, где автор на коне, написана отлично и суммирует всё современное знание о мозге. Особенно важными мне показались темы нейропластичности и социального интеллекта. Я бы рекомендовала эту книгу в пандан к книге Аси Казанцевой "Кто бы мог подумать!", поскольку Сапольски подходит к тем же вопросам с совершенно другой стороны.
Вместе с тем у книги куча несносных недостатков - она многословна и густо сдобрена доморощенной философией и поп-культурологией уровня наших перестроечных журналов. Уж лучше бы в историю культуры автор не лез - там он совершенно не отличает солидных академических исследований от малограмотной попсы и просто urban legends.
Так что на бумажную версию тратиться не советую, советую приобрести электронную и прочесть только то, что относится к работе мозга, пропуская философические экзерсисы.

А пальму первенства всё равно отдаю книге Сергея Ястребова (Ястребов С. От атомов к древу. Введение в современную науку о жизни. М.: Альпина нон-фикшн, 2018). Которого я искренне поздравляю с премией "Просветитель". И приношу ему за эту книгу персональную благодарность, поскольку, прочтя одну из глав, я догадалась, как мне поправить пошатнувшееся здоровье (с помощью обыкновенного копеечного глицина, который ни один чёртов невролог за четверть века не догадался мне выписать). Невозможно описать, какое это изменение - просто НЕ испытывать постоянных болей и спазмов в мышцах, не говоря уже о приступах депрессии. (Не буду уточнять, насколько всё было фигово).
Нет, я, конечно, читала "Диалог мясника и рыбника" Эразма Роттердамского. И знала, что в Средневековье у лежалого мяса отбивали запах с помощью пряностей, а бедняки и в недавнее время были вынуждены доедать испортившееся мясо за неимением другого (в беллетрезированной биографии скульптора Степана Эрьзи красочно описано, как крестьяне вынуждены доедать протухшую баранину). Но даже я не представляла себе по-настоящему мрака натурального органического питания наших прапрабабушек.

Заметный запах мог сигнали­зировать о порче продукта. Однако, приняв такой сигнал, продукт следо­вало не вы­бросить, а «исправить» или «улуч­шить» (так русские издания XVIII — начала XIX века переводили глаголы corriger, réparer и améliorer из фран­цузских поваренных книг и спра­вочников). После того как неприятный запах удалялся или маскиро­вался с помощью ароматов, ассоциирующихся с безо­пас­ностью и здоровьем, пища вновь становилась пригодной для упо­требления.
Для «исправления» применялись те же средства, которыми очищали частные покои и публичные заведения во время эпидемий: пряности, окуривания уксу­сом, серой, духами. В 1820-х годах к ним добавились хлорная известь и само­родная щелочь; в 1850-х в широкое употребление вошла салициловая кислота.


Свидетельство современницы:

Елизавета Водовозова вспоминала, как они с братьями и сестрами неделями и месяцами «ежедневно после обеда ели паточное и медовое варенье, прокисшее до такой степени, что от него шел по комнате запах кисляти­ны. То же самое было и относительно всех других домашних заготовлений: все, что покрывалось уже плесенью, особенно если это было съестное, отдавали дворовым, менее испорченное и сладкое получали мы, дети»

То есть помещики, владельцы крепостных, считали нормальным кормить детей испорченными продуктами. Вспомнили Плюшкина с его заплесневелым куличом и наливочкой, из которой он мух вылавливал? Оказывается, это было норм (не норм - гостям такое предлагать, в этом отношении Плюшкин бяка, да).
Ещё раз, это богатые люди, которые в принципе могли позволить себе есть свежее. С современной точки зрения это дикость - платить огромные деньги за шёлковые платья, кружева, инкрустированные столики и при этом питаться тухлятиной.
А вот мой прадед, простой рабочий, 1898 г. р., не ел вчерашнюю еду, ему непременно нужна была свежеприготовленная. Несмотря на то, что пережил немало голодных периодов истории. Похоже, настолько изменилась психология в 20-м веке.

Читать подробности (материал из книги М. Пироговской)

Latest Month

January 2019
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner