sarcasia (steblya_kam) wrote,
sarcasia
steblya_kam

Categories:

и снова об осетрине второй свежести (и почему она не первой)

Среди графоманской фантастики, как выяснилось, в тренде антиутопия. Сама по себе мода на антиутопии последнего времени - особый феномен, заслуживающий изучения, поскольку ещё в моём студенчестве антиутопии считались высоколобым и чуть ли не архаичным жанром (я про Россию; наверняка за рубежом эта мода возникла раньше). Помню, как критики закидали тапками "Кысь" Татьяны Толстой - "фи, антиутопия, это же никому не интересно". А через пять лет аплодировали Сорокину - "о, антиутопия, как клёво!". Ну да бог с ними, с модами, моды приходят и уходят, а законы сочинения хорошей литературы остаются.
Так вот, до кучи антиутопий, и в них часто делают что-нибудь ужасное с детьми. У кого-то из авторов была феноменально противная сцена опытов по регенерации, где дети сами себя поедали. При этом никакого логического обоснования всем этим ужасам нет - просто "а придумаю-ка я что-нибудь жуткое".
Это хороший повод ещё раз поговорить, чем отличается литература от макулатуры.
Возьмём автора, от которого я далеко не в восторге - Олдоса Хаксли. Из всего, что я читала, мне нравится только "Гений и богиня", к "Дивному новому миру" у меня куча претензий как идейных, так и с точки зрения логики и смысла, но тем не менее это определённо литература, а не макулатура.
Как раз в "Дивном новом мире" есть знаменитая сцена с детьми - где у детей, которым предназначено стать членами низших каст, искусственно вырабатывают рефлексы отвращения ко всему, что сложнее бутерброда. Показывают им цветы и книги, а потом бьют током. Дети начинают бояться цветов и книг...
Эта сцена бьёт по эмоциям, но если бы она была написана только ради "ужаса-ужаса", она бы не выполнила своей задачи. У Хаксли за ней стоит итог определённых размышлений. Начнём с того, что писателя вдохновили вполне реальные опыты с "маленьким Альбертом", проводившиеся в 1920 г. В настоящее время ясно, что экспериментатор Дж.Б. Уотсон несколько преувеличил свои достижения по выработке условных рефлексов, и тем более сомнительно, что у человека можно искусственно выработать страх перед цветами (в опытах Уотсона всё же крыса фигурировала - разбор полётов можно прочесть в книге К. Сузуки и Ж. Воклера "Мифы психологии", она издана на русском). Но в 1920-е годы опыт Уотсона производил большое впечатление, и было бы странно, если бы он не запал в душу писателя, размышляющего о развитии общества.
Хаксли сообразил, как это можно использовать - для создания ненаследственного кастового общества. Поскольку, вообще говоря, все исторические кастовые общества основаны на наследственной передаче статуса и эндогамии. А можно ли смоделировать кастовое общество, в котором нет института семьи как такового? Хаксли считает, что можно - эксперимент с "обуславливанием" становится ответом на вопрос, откуда берутся касты. (К Хаксли можно придраться, конечно - в чём смысл сохранения кастовости в подобном обществе, если нет института брака, наследования, а значит, и передачи собственности по наследству? Но мы здесь сейчас это не обсуждаем). Главное, что перед нами - МЫСЛЬ. Что эпизод с детьми не высосан из пальца левой ноги автора, который решил подпустить страшненького, а родился из наблюдений над реальной действительностью и размышлений автора над природой человека и общества. Опять же, мы не обсуждаем в данный момент, насколько наблюдения и размышления точны с научной точки зрения и актуальны для нашего времени. Мы сейчас знаем, что подводная лодка не может ходить на батарейках, но история, придуманная в "20 000 лье под водой", по-прежнему крутая. Её успеха не мог повторить даже сам Жюль Верн, когда стал тиражировать в дальнейшем истории о чудо-аппаратах, придуманных одинокими романтическими гениями ("Робур-завоеватель" и пр.). Потому что исчезла мысль - появилось "а напишу-ка я ещё что-нибудь в том же духе".
Эти примеры отлично иллюстрируют, что такое эпигонство в литературе - когда к сочинению истории подходят не с того конца, копируя её формальные признаки. Помните, как старик Хоттабыч изготовил телефон из цельного куска мрамора? Который выглядел как настоящий телефон, но при этом не работал. Потому что Хоттабыч не знал, как работает телефон, и не понимал, что корпус - это только дизайн, что Александр Белл начинал вообще-то с идеи, как это должно работать, а не с внешнего вида коробки.

Мои книги на Литресе
Tags: литературная критика
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 81 comments