August 15th, 2017

о литературной функциональности: выдумываем внешность героя

Меня тут некоторые читатели упрекали, что в "Двойном бренди" инопланетяне недостаточно инопланетны - мол, почему они так похожи на людей? Да потому, что это нужно по моей задумке - нужно, чтобы они а) легко вливались в земную компанию; б) были сексуально привлекательны для землян. Согласитесь, это было бы трудно, если бы они были какие-нибудь зелёные и чешуйчатые (вариант "Красавица и чудовище" в мои планы совершенно не входил). Внешний вид любого литературного персонажа должен быть обусловлен той задачей, которая решается автором.
Но, если мой скромный опыт не убеждает, посмотрим, как это делают мэтры.

1. "Война и мир": Пьер Безухов. О Пьере мы с самого начала - с момента его появления в салоне Анны Шерер - узнаём, что он толстый. Избыточный вес не соответствует нормам светской элегантности ни начала 19-го века, ни начала 21-го. Как не соответствуют правилам светского разговора и речи Пьера, которые он пытается вести в салоне. К тому же тучности естественным образом сопутствует неуклюжесть, а от светского аристократа требуется быть грациозным. Тучность героя - одна из характеристик его неудобности и неуместности для светского общества.
Ощущение неуместности усиливают очки. С недавних пор они стали модным аксессуаром, но я ещё застала время, когда ношение очков было чем-то почти неприличным - когда девочки считали, что их жизнь кончена, если врач прописывал очки, и старались по мере возможности оттянуть момент перехода в категорию "очкариков", пока не начинали путать обмылок с конфетой. Очки - стереотипный атрибут интеллектуала, выставляющего напоказ своё умственное превосходство (виной тому убеждение, что зрение портится от чтения книг, хотя в развитии миопии основную роль играет наследственность). В 20-м веке этот стереотип сохранялся среди рабоче-крестьянского населения, но в начале 19-го он был вполне актуален для элит (низы тогда просто не могли позволить себе очки).
Итак, внешний вид Пьера Безухова работает на вполне конкретную задачу - продемонстрировать его чужеродность среде Анны Шерер.

2. "Три мушкетёра": Арамис. Наиболее впечатляющая деталь облика Арамиса - то, что он боялся опустить руки, из опасения, что вены на них могут вздуться (а это с его утончённостью несовместимо). В эпоху Дюма представления о мужественности уже не так сильно отличались от нынешних, и данная подробность для современного слуха звучит странновато, жеманно и комично. Но она вполне в духе прециозной культуры 17-го века. (Позднее Арамис вполне доказывает свою мужественность - со шпагой он обращается не хуже остальных). Демонстрация экзотической манеры поведения, чуждой современной культуре, призвана застопорить внимание читателя, заставить его споткнуться и вспомнить, что мы имеем дело с прошлым, что люди прошлого были всё-таки немного другими.

3. "Эдем" Станислава Лема: раса двутелов. Идеальный пример того, что придумывать вымышленных существ надо не ради "а чего бы такого придумать почудесатее", а ради решения конкретной задачи. С одной стороны, инопланетные "двутелы" достаточно непохожи на людей, чтобы герои, свалившиеся на планету, не вполне понимали, что происходит. В этом "Эдем" довольно сильно отличается от "Попытки к бегству" Стругацких, где инопланетяне абсолютно человекоподобны, и препятствием к пониманию служит исключительно различие стадий общественного развития (не случайно Саул, выходец из прошлого, как раз всё понимает). С другой стороны, двутелы достаточно похожи на людей, чтобы люди испытывали по отношению к ним эмпатию - чтобы людей встревожила, например, куча трупов во рву. Если бы во рву лежали какие-нибудь шипастые ящеры или слизистые осьминоги, вряд ли это бы затронуло героев в такой же степени. Ну, конечно, если они не фанатичные зоозащитники (которые во времена написания романа не были типичным явлением, тем более в Восточной Европе). И даже фанатичные зоозащитники, скорее всего, лишь возмутились бы тем, что вот какие варвары, уничтожают бедных зверюшек, но не более. С большим запозданием они, конечно, поняли бы, что в яме лежат не зверюшки, а разумные существа - но это был бы уже сюжет для другого романа, с другой динамикой и другим способом постановки вопросов. Лема же интересует именно вопрос, насколько визуальные признаки человекоподобия свидетельствуют о разумности.

4. Романы Туве Янссон о Муми-троллях: Снусмумрик. Про персонажей этого цикла можно написать целый трактат, но остановимся на Снусмумрике. Да, у этого персонажа был реальный прототип среди друзей автора, но не забудем, что писатели отбирают из реального мира то, что соответствует их замыслу (и вряд ли реальный Виртанен был так уж похож на литературного Снусмумрика по речи и манере поведения). Снусмумрик - ходячий парадокс. Он один из немногих героев мира Янссон, кто человекоподобен (за исключением мюмл и нескольких эпизодических персонажей). В отличие от муми-троллей, он носит одежду, но всё время одну и ту же, старую и поношенную, и декларирует аскетический принцип - не привязываться к вещам. Занятно, что Снифф и фрёкен Снорк, увлечённые драгоценностями, одежды не носят. Снусмумрик, следовательно, уже вышел из стадии детской невинности и отвергает соблазны мира сознательно, как стоик.
Вместе с тем его одежда зелёного цвета - он сливается с природой в буквальном, а не переносном смысле слова. Впрочем, есть сомнения в эффективности этого слияния - Муми-троллю ведь для ощущения единства с природой достаточно шагнуть в волны прибоя и поплыть ("Муми-тролль и комета"). Однако и муми-тролли понемногу эту способность утрачивают ("Папа и море").
Довершает картинку навязчивое упоминание шляпы. Шляпа полезна тем, что её можно надвинуть на глаза и скрыть лицо. Надвинутая на глаза шляпа ещё в 17-м веке была атрибутом дебошира из золотой молодёжи, а в 19-м стала атрибутом романтического героя. В Снусмумрике от этого типа осталось только собственно бунтарство - недоверие к любому обществу, неприкаянность и жажда уединения.
Трубка Снусмумрика, конечно же, отсылает к "Тому Сойеру" - убежавшие из дома дети в романе Твена первым делом начинают курить трубки, пытаясь доказать свою самостоятельность.
В определённом роде этот персонаж - персонификация тревог и комплексов городской интеллигенции второй половины 20-го века, с вечным тинейджерством и страхом перед буржуазностью.

Напоследок замечу, что отсутствие интереса автора к внешности персонажа - это либо признак халтуры, либо очень сильный минус-приём. Этот минус-приём великолепно работает, например, у Льюиса Кэрролла. Мы ничего не знаем о внешности Алисы. Даже в финале, когда она наконец увидена извне глазами сестры:

Сначала она увидела Алису - снова маленькие руки обвились вокруг ее колен, снова на нее снизу вверх смотрели большие блестящие глаза. Она слышала ее голос и видела, как Алиса встряхивает головой, чтобы откинуть со лба волосы, которые вечно лезут ей в глаза.

Какого цвета эти глаза и волосы? Что на ней надето? Это "описание" может относиться к любому ребёнку вообще. Но дело в том, что Алиса в некотором смысле и есть ребёнок вообще - даже не ребёнок, а душа, анима, изображаемая в виде ребёнка. На то, что странствия Алисы по Стране чудес - это аллегория странствий души, прозрачно намекнул сам Кэрролл в "Пасхальном слове для всех, кто любит Алису". Поэтому Алиса не обладает конкретной внешностью - она способна проецироваться на всех. Новаторство Кэрролла в том, что традиционные аллегории души, как правило, не интересовались собственно душой - то есть внутренним миром. Кэрролл же гениально соединяет детальное изображение внутреннего мира с универсальностью: Алиса - тот редкий случай, когда женский персонаж одинаково интересен читателям обоего пола.