May 23rd, 2017

рецепт качественной клюквы

В продолжение предыдущих постов о вымышленных мирах.
Чушь в литературе хороша тогда, когда она функциональна и осмысленна. Разберём два примера по-настоящему съедобной и вкусной развесистой клюквы.

1. Мне надо было рано позавтракать и выехать на рассвете – таков обычай, но я дьявольски долго провозился с моими латами, и это несколько меня задержало. В них очень трудно влезать и очень трудно запомнить все мелочи. Прежде всего необходимо все тело обернуть одеялом и создать нечто вроде прокладки, предохраняющей от холодного железа, потом надеть на себя кольчугу – нечто вроде рубашки с рукавами, сделанной из переплетенных мелких стальных колец, – такую гибкую, что если вы бросите ее на пол, она упадет кучкой, подобно большой намокшей рыболовной сети; она очень тяжела, и вообще для ночной рубашки более неудобного материала не выдумаешь; однако ею пользуются очень многие – сборщики налогов, реформаторы, короли и тому подобная публика, у которой нет ничего, кроме одного коня да сомнительного титула. Потом нужно натянуть сапоги с прокладкой из стальных полос и нацепить неуклюжие шпоры. Затем нужно надеть на голени ножные латы, а на бедра набедренники, затем наступает очередь грудных лат и спинных, – и вы начинаете чувствовать, что на вас надето слишком много. Затем к грудным латам нужно прикрепить короткую юбку из широких стальных полос, которая спереди закрывает верхнюю часть ног, а сзади имеет широкий вырез, чтобы можно было сесть, – эта юбка похожа на перевернутый угольный ящик и так же мало годна для того, чтобы надевать ее на себя, как и для того, чтобы вытирать об нее руки; затем нужно опоясаться мечом; на руки нужно надеть печные трубы, называемые нарукавниками, и прикрепить к ним железные рукавицы, а на голову – железную мышеловку со стальной сеткой сзади, прикрывающей затылок, – и вот, наконец, вы запакованы, как свеча, лежащая в форме. В таком наряде не потанцуешь. Человек, этак упакованный, похож на орех, который не стоит раскусывать, – так ничтожно его ядро по сравнению с его скорлупой. Марк Твен, "Янки при дворе короля Артура"
Однако автор неоднократно обозначает время действия романа как 6-й век. Ежу понятно, что таких доспехов в 6-м веке не было, описаны доспехи 15-го века. Но Твен не смешивает реалий 6-го века и реалий 15-го века - у него последовательно изображено позднесредневековое общество (о чём свидетельствует и костюм Кларенса). Которое вместе с тем изображено не исторически дотошно, а стилизованно, и стилизация эта тоже вполне последовательна. У Твена есть вполне конкретный литературный источник - "Смерть Артура" Томаса Мэлори, написанная примерно в 1460-е гг. и воспринимающаяся англофонной публикой как канон артуровского мифа. Естественно, Мэлори изображал рыцарей баснословных артуровских времён как своих современников, со всей этой куртуазией, шелками и доспехами. И Твен рисует именно мэлориевский мир, поскольку его цель - развенчание европейского мифотворчества (эталоном которого Мэлори и выступает).

2. Он как раз сомкнул пятки, заключая очередной менуэт или кадриль, в шесть часов вечера седьмого января, когда скользнувшая из шатра московитов фигурка не то мальчика, не то девушки, ибо свободный камзол и шальвары (по русской моде) скрывали пол, привлекла его сугубое внимание. <...> Имя незнакомки, он выяснил, было Маруся Станиловска Дагмар Наташа Илиана из рода Романовых, и она сопровождала не то отца своего, не то дядю, посла московитов, прибывшего на коронацию. О московитах известно было немногое. В своих огромных бородах, под меховыми шапками, они почти всегда молчали; пили какое-то темное пойло, то и дело его сплевывая на лед. Вирджиния Вульф, "Орландо"
Есть, конечно, уникально глупые читатели, которые возмущаются, полагая, что Вирджиния Вульф действительно так представляла себе русских. Но читатель хотя бы не очень глупый видит, что такой зашкаливающий уровень гротеска (одно только имя героини чего стоит!) - преднамеренный литературный приём. Надо сказать, что и Англия изображена в романе не менее гротескно: В Норвиче одна молодая крестьянка, пустившись через дорогу во всегдашнем своем крепком здравии, при всем честном народе была застигнута на углу ледяным вихрем, обращена в пыль и в таком виде взметена над крышами <...> Близ Лондонского моста, там, где река промерзла саженей на двадцать, на дне была отчетливо видна баржа, затонувшая осенью под неподъемным грузом яблок - или вот ещё: Век был елизаветинский; их нравы были не то что наши нравы; ну и поэты тоже, и климат, и даже овощи. Все было иное. Сама погода, холод и жара летом и зимой были, надо полагать, совсем, совсем иного градуса. Сияющий, влюбленный день отграничивался от ночи так же четко, как вода от суши. Закаты были гуще - красней; рассветы - аврористее и белее. О наших сумерках, межвременье, о медленно и скучно скудеющем свете не было тогда и помину. Дождь или хлестал ливмя, или уж совсем не шел. Солнце сияло - или стояла тьма. Переводя все это в область метафизики, как водится у них, поэты прелестно пели о том, как вянут розы, опадают лепестки. Миг краток, они пели, миг минует, и долгой ночью все уснут..
Тут Вирджиния Вульф уже прямо раскрывает устройство своего мира: он устроен по законам литературной эволюции. О рубеже 16 - 17-го вв. рассказано языком барокко, превращение Орландо в женщину знаменует переход к Просвещению, и гротеск в лице русских княжон в шальварах и промёрзших до дна рек волшебным образом исчезает: Лощина росла, ширилась на глазах у Орландо, и вот уже на склоне раскинулся зеленый парк. В парке мрел и волнился муравчатый луг; там и сям стояли дубы; грачи порхали по ветвям. Она видела, как из тени в тень переступали чинные олени, она слышал, как жужжал, гудел, журчал, плескался и вздыхал английский летний день. - это, конечно, язык сентиментализма 18-го века. И дальше язык романа будет соответствовать эпохам, проживаемым персонажем.
Таким образом, развесистая клюква вполне может быть ценным ингредиентом литературной кухни. Просто её надо уметь готовить.