November 6th, 2014

Хельсинки, слёт текстологов: послевкусие

Ну что я могу сказать? На конференции была очень приятная и доброжелательная атмосфера, милейшие люди. Я явно пользовалась популярностью, и похоже, что все были в восторге от того, что кто-то приехал из России. С другой стороны, как раз именно это и вызывало у меня чувство острой неловкости. Потому что несколько раз приходилось отвечать на вопрос: "есть ли в России текстология?". И тут я, право, не знала, за кого стыдиться - за европейцев, которые не в курсе существования российской текстологии, или за наших текстологов, ни один из которых не приехал на конференцию. Ибо Россию де-факто представляла я одна (вторая русскоязычная участница работает в Финляндии, и она тоже, как и я, не текстолог).
Отсутствие академического контакта - не только между разными странами, но и между разными дисциплинами - создавало самые большие трудности. Я выступала со своими наблюдениями над употреблением лексики в древнеанглийских и скандинавских памятниках, и опять столкнулась с тем, чего опасалась: 1) в германистике доминируют представители сравнительно-исторического языкознания; 2) они считают, что сравнительно-историческое языкознание - это единственный существующий вид лингвистики. Прошу понять меня правильно, я не имею ничего против СИЯ (наоборот, это одна из немногих областей лингвистики, обладающих прогностической силой). Важно только понимать, что у неё свои методологические ограничения.
С примером такого непонимания компетенций разных дисциплин я столкнулась после своего доклада. Руководитель секции спросил меня, почему я цитирую слово úlfhéðnar во множественном числе, а не в словарной форме. Я объяснила, что это сделано намеренно, так как это слово везде фигурирует только во множественном числе, а в единственном числе - только в качестве личного имени (Ульвхедин), вне всякой связи с úlfhéðnar как коллективным персонажем. Руководитель удивлённо заметил: "Но ведь из множественного числа грамматически восстанавливается единственное!".
Между тем для моей задачи как раз имели значение реальные грамматические формы в реальных текстах, а не словарные. Потому что я рассматривала вопрос, является ли, как предполагал фон Зее ещё в 1961 г., легенда о берсерках Харальда Прекрасноволосого продуктом толкования одного и того же стихотворения. (Как оказалось, слово úlfhéðnar не встречается вне этого сюжета, и действительно, оно фигурирует только во множественном числе).
По моему опыту, сравнительным языковедам и германистам в особенности чрезвычайно трудно объяснить разницу между la langue и la parole. Они, условно говоря, не видят разницы между "тарелкой" и "тарелиной" (в реальности вторая форма встречается только у Маяковского, хотя язык её не запрещает).